rjssianin (rjssianin) wrote,
rjssianin
rjssianin

Categories:

Куприн Александр Иванович, Гиппиус Зинаида Николаевна

Куприн  Александр  Иванович
(1870 – 1938)

18 марта 1909 года русский писатель Александр Куприн послал из Житомира письмо Ф. Д. Батюшкову. О существовании этого письма и его содержания в течение 80 лет знали лишь десятки или сотни русских интеллигентов.  Из-за страха перед жидами Куприн сам при своей  жизни запретил это письмо распространять, а после смерти Куприна в 1938 году уже жидокоммунисты  тоже, естественно,  не разрешали публиковать это письмо.  Русские люди об этом письме ничего не должны знать.  Лишь с 1989 года русские энтузиасты-националисты стали распространять это письмо без оглядки на власть.  В 1991 году это письмо было опубликовано в № 9 журнала «Наш Современник». Затем это письмо опубликовали ещё несколько русских националистических газет. А в 1998 году это письмо  даже  опубликовал   в  № 44     своей коммунистической газеты «Дуэль»  её редактор Ю. Мухин.

Письмо Батюшкову Куприн написал в ответ  на вопли жидов против русского писателя Чирикова, который, по выражению Куприна, даже «не куснул, а лишь  немного  «послюнявил»  одного  бездарного  жидовского  писателя. Тогда  почти  никто из  русских  писателей  и  критиков не выступил открыто за русского писателя  Чирикова  и  против очередной  жидовской наглости,  да  и  сам  Чириков  скоро  трусливо  стушевался .
Сам  Куприн  тоже  побоялся  открыто  «куснуть»  жидов, он  «куснул»  их только  в своём  воображении,  80  лет  они  этот  укус  не  чувствовали.  Лишь  после 1989 года Куприн  стал   кусать    жидов  из  гроба, но  он  был  уже  вне  опасности, жиды  не  могли и не  могут   привлечь его   к уголовной  ответственности  по статье 282    «за разжигание  межнациональной  ненависти».

Александр  Куприн  писал   Ф. Д. Батюшкову:

«Все  мы,  лучшие  люди  России  (себя  я  к  ним причисляю в самом-самом  хвосте),  давно уже бежим  под хлыстом  еврейского галдежа, еврейской  истеричности, еврейской  повышенной  чувствительности, еврейской  страсти  господствовать, еврейской   многовековой  спайки, которая  делает  этот  избранный  народ   столь же страшным  и сильным,  как стая оводов, способных  убить  в  болоте  лошадь. Ужасно то, что  все  мы  сознаём  это, но во сто  раз  ужасней то, что мы  об этом  только  шепчемся в самой  интимной  компании  на ушко, а вслух  сказать  никогда не решимся. Можно иносказательно  обругать  царя  и даже  Бога,  а  попробуйте-ка  еврея!?
Ого-го! Какой вопль и визг  поднимется  среди этих  фармацевтов, зубных врачей, адвокатов, докторов, и особенно  громко,  среди русских  писателей, ибо, как  сказал один  очень недурной  беллетрист, Куприн:  каждый еврей родится на  свет  божий  с  предначертанной  миссией  стать   русским  писателем.
Я помню, что ты  в Даниловском  возмущался, когда я, дразнясь, звал  евреев  ЖИДАМИ.    Я  знаю, что  Ты – самый  корректный, нежный, правдивый и щедрый  человек  во всём  мире  -   Ты всегда далёк  от мотивов  боязни, или рекламы, или сделки. Ты  защищал  их интересы и негодовал  совершенно искренне. И уж если   Ты  рассердился на эту банду  литературной  сволочи  – стало быть, охалпели  они  от  наглости.
И так же, как   Ты  и  я,  думают, но  не  смеют  об  этом  сказать,  сотни  людей».

«Твёрже, чем в мой  завтрашний  день, верю в великое  мировое  загадочное  предначертание  моей страны и   в числе её  милых, глупых, грубых, святых и цельных черт -  горячо люблю её безграничную  христианскую  душу. Но  я  хочу,  чтобы  евреи  были  изъяты  из  её  материнских  забот».

«Один  парикмахер  стриг господина и вдруг, обкорнав ему полголовы, сказал  «извините», побежал в угол мастерской  и стал  ссать  на обои, и, когда   его клиент окоченел  от изумления, фигаро спокойно  объяснил: «Ничего-с. Всё равно завтра  переезжаем-с».  Таким  цирюльником  во  всех  веках  и  во  всех  народах  был  ЖИД   с  его грядущим  Сионом,  за которым  он всегда  бежал, бежит  и  будет  бежать,  как  голодная  кляча   за клочком  сена, повешенным  впереди  её  оглобель».

«Если  мы все люди  – хозяева земли,  то еврей -  всегдашний  гость».
«И  оттого-то  вечный  странник, – еврей, таким глубоким, но почти  бессознательным, привитым  5000-летней  наследственностью, стихийным  кровным  презрением  презирает всё  наше, земное. Оттого-то он так грязен физически, оттого во всём  творческом у него работа  второго сорта, оттого он опустошает  так зверски леса, оттого он равнодушен к природе, истории, чужому  языку.  Оттого-то, в своём  странническом равнодушии к судьбам   чужих  народов, еврей  так часто  бывает  сводником, торговцем  живым  товаром, вором, обманщиком, провокатором, шпионом, оставаясь честным и чистым  евреем».
Бедный русский  писатель  Куприн уже готов  согласиться  на жидовскую  экспансию во всех  сферах жизни и  не  проявлять  «никакого  русского  национализма».
«Но есть  одна – только одна область, в которой  простителен  самый узкий  национализм.   Эта  область  родного  языка  и  литературы. А  именно к  ней  еврей   -  вообще  легко  ко всему приспосабливающийся  -  относится  с  величайшей  небрежностью.
Кто станет  спорить  об  этом?
Ведь  никто,  как  они, внесли и вносят  в прелестный  русский  язык  сотни  немецких, французских, польских, торгово-условных, телеграфно-сокращённых, нелепых  и  противных слов. Они создали теперешнюю  ужасную по языку нелегальную литературу и социал-демократическую брошюрятину.  Они внесли  припадочную  истеричность и пристрастность  в критику и рецензию. Они же, начиная со «свистуна» (словечко Льва Толстого)  М. Нордау, и кончая засранным Оскаром  Норвежским, полезли в постель, в нужник, в столовую и в ванную  к  писателям.
Мало ли чего они ещё  не наделали  с  русским  словом. И наделали, и делают не со зла, и не нарочно, а из тех же  естественных  глубоких свойств  своей  племенной  души  – презрения,  небрежности, торопливости»  (Куприн  не понимал,  что многие   изменения  в  русском   языке  жиды  делали  и  сознательно).

«Ради  Бога,  избранный  народ!  Идите  в  генералы, инженеры, учёные, доктора, адвокаты  – куда хотите! Но  не  трогайте  нашего  языка,  который  вам чужд, и который  даже  от  нас,  вскормленных им, требует теперь  самого  нежного,  самого бережного  и  любовного отношения. А  вы  впопыхах  его  нам  вывихнули  и даже  сами  этого  не  заметили, стремясь в свой  Сион.  Вы  его  обоссали,  потому   что  вечно  переезжаете на другую  квартиру, и у вас  нет  ни времени,  ни  охоты,  ни  уважения  для того, чтобы  поправить  свою ошибку.
И так, именно так, думаем  в душе все  мы  -  не истинно, а  -  просто  русские  люди.  Но  никто  не  решился  и не  решится  сказать  громко  об  этом…  Не одна  трусость  перед  ЖИДОВСКИМ  ГАЛДЕНИЕМ  и перед  ЖИДОВСКИМ  МЩЕНИЕМ  (сейчас  же  попадёшь  в  провокаторы!)  останавливает нас,  но также  боязнь  сыграть  в  руку  правительству».
«Мысль Чирикова ясна и верна, но как неглубока  и  несмела! Оттого она попала в лужу  мелких, личных  счётов, вместо того,  чтобы  зажечься большим  и  страстным  огнём. И  ПРОНИЦАТЕЛЬНЫЕ   ЖИДЫ   мгновенно  поняли это  и заключили    Чирикова  в банку  авторской  зависти, и  Чирикову  оттуда  не выбраться.
Они сделали  врага  смешным. А  произошло  это именно  оттого, что Чириков не укусил, а послюнил.  И мне очень жаль, что так неудачно  и жалко  вышло. Сам Чириков талантливее всех  их евреев вместе: Аша, Волынского, Дымова, А. Фёдорова, Ашкенази  и Шолом-Алейхема, -  потому что иногда от него  пахнет и землёй,  и травой, а  от  них  всего  лишь  ЖИДОМ.  А он  и себя  посадил, и дал  случай  ЖИДАМ  лишний  раз   заявить, что  каждый  из  них  не  только  знаток  русской  литературы  и  русской  критики,  но  и  русский  писатель, но  что нам  об  их  литературе  нельзя  и  судить».

«Эх!  Писали  бы  вы,  паразиты,  на  своём  говённом  жаргоне  и читали  бы  сами  себе  вслух  свои   вопли.  И  оставили  бы  совсем-совсем  русскую  литературу.  А  то  они  привязались  к  русской  литературе,  как  иногда   к  широкому,  умному,  щедрому,  нежному  душой,  но чересчур  мягкосердечному  человеку  привяжется  старая,  истеричная,  припадочная  блядь,  найденная  на  улице,  но  по  привычке  ставшая  его  любовницей.
И держится  она около него  воплями,  угрозами  скандала,  угрозой  отравиться,  клеветой,  шантажом,  анонимными  письмами, а  главное  -  жалким  зрелищем  своей  болезни,  старости  и  изношенности.
И  самое  верное  средство – это  дать  ей  однажды  ногой  по  заднице  и выбросить  за  дверь  в  горизонтальном  положении».
(Копия  письма  Куприна    Ф. Д. Батюшкову  от 18  марта  1909 года  хранится  в  Отделе  рукописей  Института  русской  литературы  (Пушкинский  дом)  АН РСФСР. ФОНД 20, ед. хран.  15, 125. ХСб 1).

Очень смел  в этом  письме   русский  писатель  Куприн.  Как было бы полезно для русского народа, если бы  Куприн  в 1909 году  опубликовал это  письмо  или напечатал  бы подобную статью  в какой-либо газете  или  в  каком-либо  журнале.  Тогда ещё были  редакторы, которые  не  побоялись бы опубликовать это письмо или  статью    известного писателя  Куприна.  Но Куприн  побоялся.  А ведь учился в военной  гимназии,  закончил кадетский корпус  и юнкерское  училище, служил офицером до   1894 года, имел десяток профессий, поднимался  на воздушном  шаре, летал в 1910 на одном из   первых  аэропланов, не боялся свалиться с неба  и разбиться. Изучал водолазное  дело и не боялся опускаться  на  морские глубины.  А   воплей  жидов  страшно  боялся.
В   конце письма к  Ф. Д. Батюшкову  Куприн  даёт   два указания. Первое:  «сиё  письмо, конечно,  не  для  печати,  ни для  кого,  кроме   Тебя».  И второе: «Меня  просит  (Рославцев)  подписаться  под  каким-то  протестом   ради  Чирикова. Я отказался. Спасибо  за ружьё».  Даже  ружьё  имеет писатель Куприн, а  жидов  боится.

Рассказ   Куприна  «Жидовка»

Но всё же один раз  Куприн  проявил твёрдость и не поддался  влиянию  жидов,  жидовствующих и трясущихся перед жидами  русских интеллигентов. В журнале «Правда» в 1904 году был опубликован  рассказ Куприна   «Жидовка».  Куприну   настойчиво советовали изменить название. Жидовская пресса может наброситься  на   него за это название.  Его причислят к «черносотенцам»  и «реакционерам». Ему будут задавать вопросы: «Не перешёл ли писатель Куприн в лагерь черносотенцев и реакционеров?  Ведь просвещённый человек не может употреблять слово «жид» и его производные».
Но Куприн категорически отказался изменить название  рассказа.

Приведу несколько фрагментов из рассказа Куприна  «Жидовка». Фрагменты взяты из Собрания сочинений  А. И. Куприна (М., 1971.   т. 3.  Стр. 337 – 354).

Рассказ навеян впечатлениями того времени, когда Куприн служил в полку на юге  России, где было множество поселений, наполненных жидами.

Врач Кашинцев едет зимой на почтовых санях по  длинной снежной дороге к месту службы.  Он получил новое назначение -  будет работать младшим врачом в отдаленном  пехотном  полку.  Он едет несколько часов, наконец,  приехали в какое-то село. «Жалкие домишки, придавленные  сверху тяжёлыми снежными шапками». Но можно немного отогреться,  поесть и передохнуть. Ямщик подогнал сани  к постоялому двору  Мойши Хацкеля.
-   Слухай, Мовша, до тебя пан приехал. Где ты тут?
«Откуда-то поспешно выскочил низенький, коренастый светлобородый еврей в высоком картузе и в вязаной жилетке  табачного цвета. Он что-то дожёвывал на ходу  и суетливо вытирал рот рукой…».
Кашинцев вошёл в заведение Хацкеля,  удобно уселся,  принесли «еврейскую фаршированную рыб», яйца, молоко.  Принесли и водки, хотя продавать водку было запрещено.
«В это время мужик, лежащий за столом, вдруг поднял кверху голову с раскрытым мокрым ртом и остекленевшими глазами и запел хриплым голосом, причём у него в горле что-то щёлкало и хлюпало.
Хацкель  поспешно  подбежал к нему и затряс его за плечо.
-   Трохим…  Слушайте, Трохим… Я ж вас просил, шоб вы не разорялись. Вон и пан обижается. Ну, выпили вы, и хорошо, и дай вам бог счастья, и идите к себе до дому, Трохим!
-   Жиды! – заревел вдруг мужик страшным голосом и изо всей силы треснул   кулаком по столу, -  жиды, матери  вашей чёрт! Убь-бью!…
Он грузно упал головой  на стол  и забормотал»  (Стр. 342).

-   Этля, принеси ещё рыбы!
«Из-за занавески  вышла женщина и стала сзади прилавка, кутаясь с головой в большой серый платок. Когда Кашинцев повернулся к ней лицом, ему показалось, что  какая-то неведомая сила внезапно толкнула его в грудь и чья-то холодная рука сжала его затрепетавшееся сердце…  Он никогда не видел такой сияющей, гордой, совершенной красоты, и даже  не смел и думать, что она может существовать на свете…
-   Кто это?  – шёпотом  спросил Кашинцев. Вот эта… -  он хотел по привычке  сказать  – жидовка, но запнулся, – эта женщина?
-   Это пане, моя жинка  (Стр. 343).

Хацкель заметил, что его жена произвела  сильное  впечатление на  пана-врача.
-   А пан холостой или женатый?  – спросил Хацкель  с вкрадчивой осторожностью…
-   А может, вы  пане, заночуете у нас в заезде?..
-   Лучше ж, ей богу, заночуйте,  пане.  Куда пан поедет по такой холодюке?.. Послушайте только, что я вам  скажу, пане  доктор… Тут есть одна бывшая гувернантка…
«Одна  быстрая сумасшедшая мысль   блеснула у Кашинцева. Он украдкой, воровато взглянул на Этлю, которая равнодушно, как будто не понимая, о чём идёт разговор между её мужем и гостем, глядела издали в запорошенное белое окно, но ему в ту же минуту стало стыдно».

Кашинцев, расслабленный от тепла и водки, мечтательно думал об этой женщине.
«В чём счастье? – спросил самого себя  Кашинцев и тот час же ответил:  -  Единственное счастье – обладать такой женщиной, знать, что эта божественная красота – твоя. Гм…  пошлое, армейское  слово – обладать, но что в сравнении с этим всё остальное в жизни: служебная карьера, честолюбие, философия, известность, твёрдость убеждений, общественные вопросы?..».
«Никогда ещё  Кашинцев  не испытывал  такого удовольствия мечтать, как теперь,  когда разнеженный теплом и сытостью, он сидел, опираясь  спиной о стену и вытянув вперёд ноги…».

Но вдруг  прибыл пристав, и нагнал на всех страху.  На пьяного конокрада  Трохима, которого вышвырнул за дверь.  На Хацкеля и его жену, которые  нарушали закон, запрещающий торговать контрабандной водкой…
-   Ты!.. – закричал  пристав, сердито сверкая глазами на Этлю. – Водкой торгуешь? Беспатентно? Конокрадов принимаешь? См-мот-три! Я т-тебя  зак-катаю!
«Женщина  уродливо подняла кверху плечи, совсем склонила набок голову и с жалостным  и покорным  выражением  закрыла глаза,  точно ожидая удара   сверху.  Кашинцев   почувствовал, что цепь его лёгких,  приятных и важных мыслей внезапно разбилась и больше не восстановиться, и ему стало неловко, стыдно  перед самим собой за эти мысли…».

Пристав подсел  к Кашинцеву.  Приказал Хацкелю принести  из саней кожаный ящик с припасами.
- Я им всем  отец, но отец строгий, – продолжал  пристав, внушительно  приподняв кверху указательный палец. – Поставь ящик на стол, Хацкель, вот так.  Я строг, это действительно,  я себе не   позволю на шею сесть,  как другие, но зато я знаю наизусть каждого из своих…  хе-хе-хе…  так  сказать, подданных. Видали сейчас мужичонку?  Это ореховский  крестьянин Трофим, по-уличному Хвост. Вы думаете, я не знаю, что он конокрад? Знаю великолепно. Но до времени я молчу, а в одно прекрасное  майское утро – чик!..  и Трофим Хвост изъят  из употребления.  Вот поглядите вы на этого самого Хацкеля. Не правда ли, пархатый жидишка? А я, поверьте, знаю, чем он, каналья, дышит. Что? Неверно я говорю, Хацкель?
- Ой, боже мой, разве ж пан полковник может говорить неправду! -  Выкрикнул  Хацкель с подобострастной укоризной. – Мы все, сколько нас есть, бедных, несчастных еврейчиков, постоянно молимся богу за пана пристава.  Мы так и говорим промеж себя: «Зачем нам родной отец, когда наш добрый, любимый господин  пристав нам лучше всякого родного  отца?..»   (Стр. 352).

«Кашинцеву было грустно, и стеснительно, и тоскливо. Украдкой он взглядывал иногда на Этлю, которая шёпотом оживлённо разговаривала за прилавком со своим мужем.  Фантастическое обаяние точно сошло с неё.  Что-то жалкое, приниженное, ужасное своей будничной современностью чувствовалось теперь в её лице, но оно всё-таки было по-прежнему трогательно прекрасно.
-   А… а! Вот вы куда нацелились!  – лукаво сказал вдруг пристав, прожёвывая  курицу и сочно шевеля  своими гибкими, влажными  губами. – Хорошенькая  жидовочка.  Что?
-   Необыкновенно  красива. Прелесть!  – невольно  вырвалось у Кашинцева.
-   Н-д-а… Товар… Н-но!.. – Пристав развёл руками, деланно вздохнул и закрыл на секунду глаза. – Но ничего  не поделаешь.  Пробовали.  Нет никакой  физической возможности. Нельзя…  Хоть видит око…  Да  вот, позвольте, я его сейчас  спрошу. Эй, Хацкель, кимер…  (353).

Гиппиус    Зинаида   Николаевна
(1869 -  1945)

Несмотря  на  иностранную  фамилию  и  примесь  немецкой  крови,  следует  относить  Зинаиду  Гиппиус, конечно,  к  русским  поэтессам. Дед её,  Карл  Роман фон  Гиппиус, немец  по  национальности, быстро  обрусевший, был женат  на  москвичке  Аристовой.  Воспитывалась  Зинаида  Гиппиус на  русской  культуре,  но  весьма  подпорченной  жидами  и  «жидовствующими  интернационалистами».  Жила  Зинаида  Гиппиус  в  период   духовного, социального  и  политического  кризиса  в  России, в  котором   не  сумела  разобраться  и   из  которого  не  сумела  выбраться, но  который  частично  сумела  отразить  в  своём  творчестве.
Зинаида  Гиппиус  причислена   многими специалистами по  литературе  к  «классиками  серебреного  века», и  это, наверное, правильно.  Её  называли  и  называют  «ДЕКАДЕНТСКОЙ   МАДОННОЙ»  («Но  я  люблю  себя,  как  бога»,  «Мне нужно  то, чего нет  на  свете»  и тому  подобные    её  стихотворения).  Стихотворения   её  красивые,  некоторые  даже  прекрасные.  Стихотворение  «Мне  нужно то, чего  нет  на  свете…»  я  даже,  это  было  весьма   давно,  выучил  наизусть, я тогда  сам  вошёл  в глубокий  духовный  кризис. Забавно, что  на это стихотворение  я  набрёл  не   в  стихотворном  сборнике  Зинаиды   Гиппиус (у меня к ним доступа  тогда  не  было), а  в  сочинении  Плеханова, которого я тогда  прорабатывал.
Но  дамы  и господа  декаденты абсолютно  не  понимали   великий  ход  исторических  событий, застряли, по недомыслию  и  слабости,  на  маленьком  отрезке  исторической  дороги  и   абсолютно  не понимали,  «куда  несёт  их  рок   событий».  И  отметить обязательно  надо, что многие  из  них, кто больше, кто меньше, ожидовились,   предали  свой  народ, а потом, когда  оказались  в реальности, которую  не  смогли предвидеть,  драпанули  за  пределы  России.
Как и большинство  декадентов,  Зинаида  Гиппиус была   до 1917  года  «жидовствующей  интернационалистской».  В своём дневнике во время войны с немцами она как-то  записала, что  её  привели  в  ужас  и шок слова  Блока  о  том, что  «пришла  пора  перевешать  всех  жидов».  Вызывал  её  искреннее негодование  и   антижидизм  философа  Василия   Розанова.  Вместе со своим  мужем  Мережковским   и другими  русскими «жидовствующими  интеллигентами»    она  организовала   изгнание  Розанова  за  антижидизм  из  Религиозно-Философского общества. То есть  о существовании   русско-жидовского  фронта  она  даже  не  догадывалась.
Она  даже,  предав интересы  русского  народа,  подписала  мракобесное  «Послание  к  русскому  обществу (по поводу  кровавого  навета  на  евреев)». Абсолютно  ничего  не  понимая  в теме  о  жидовских  ритуальных  убийствах  христианских  детей, не  прочитав  ни  одной  книжки  на  эту  тему,  она,  поддавшись воплям  жидов  и  русских  жидовствующих  интеллигентов,    поставила  свою  подпись,  чтобы   сорвать  суд  над  жидом  Бейлисом, чтобы  спасти  этого  жида-изувера    от  заслуженного  наказания.  Судьба  жида-изувера   Бейлиса  этой  «декадентской  мадонне»  оказалась  дороже,  чем  судьба  замученного  жидами  и обескровленного, «высосанного»  христианского  мальчика  Андрюши  Ющинского.

Но отметим, что Зинаиде  Гиппиус  делает  честь тот её  поступок,  что  она  после  октябрьского    жидовского    переворота, когда до неё  дошли  слухи  о том,   что  жиды-чекисты     расстреляли  Василия  Розанова,   сразу  же  обратилась  с просьбой к Максиму  Горькому  проверить   эти слухи  и, если Розанов  жив,   как-то  помочь  ему.  «Ведь   в  настоящее время  он  для  вашей  власти   совсем  не  опасен».    Но  помощь  Горького    запоздала. Выдающийся   философ  и  публицист  России   Василий  Розанов    умер  в 1919  году   при  жидовласти   от голода, холода  и  ослабления  сил.

После  1917  года  Зинаида  Гиппиус  коё-что  всё  же  стала  понимать.  Поняла, что существующая  власть  -  жидовласть. Поняла,  что  под  властью  жидов-коммунистов  она  жить не сможет. Сознание  её  несколько  просветлело. Она  даже   осмелилась, хотя и  в  дневнике,  употреблять  слово  «жиды».

«На  днях  всем    Романовым  было  повелено  явиться  к  Урицкому  (Урицкий  Михаил  Соломонович -  кровавый  председатель  Петроградской   Чрезвычайной  Комиссии,  жид  по  национальности,   враг  русского  народа. Был  убит  другим  жидом в 1918 году),  зарегистрироваться.  Явились.  Ах, если  бы  это  видеть!
Урицкий  -  крошечный, курчавенький   ЖИДОЧЕК,  самый  типичный.  А  вот  перед  ним  -  хвост  из  Романовых,  высоченных   дылд,  покорно  тянущих  свои  паспорта.  Картина   достойная  кисти  Репина.

(З. Гиппиус.  Вторая  чёрная  тетрадь, – Наше  наследие, № 6, 1990, Стр. 94).


http://poiskpravdy.com/russkie-pisateli-o-zhidax/#more-3458
Tags: русские писатели о жидах
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments